Стихи и поэмы. Проза. Переводы. Письма. О поэте. Фото и видео.

Верхние слои атмосферы

Аркадий Драгомощенко
Аркадий Драгомощенко

…шел в гору, и словно собою натягивал струны, и осуществлялись ореховые рисунки…
А. Парщиков. “Дачная элегия”

У меня плохо с хронологией, всегда было плохо. Все происходит сейчас или не происходило вовсе.

С одной стороны, я совершенно уверен в собственном ощущении ни на минуту не прекращающей себя нашей обоюдной немой речи, а с другой — все как бы рассыпается на цветные пятна. Теперь, после того как произошли “тризненные встречи”, добавить что-либо к высказанному не представляется возможным.

* * *

Его первое чтение “Я жил на поле Полтавской битвы” — здесь, тогда в Ленинграде, не столько удивило, сколько предложило иные предметы для рассуждения. Поставьте год.

Экфрасис “происхождения” оружия — “первая пушка была рассчитана на любопытство врага”… В ошеломляющем изобилии и инаковости референтных рядов стих словно кристаллизовался в разъединении сознания читающего и возникавшего в нем вследствие sparagmos магнетического любопытства, которое в свою очередь являлось западней — “нарушением ожидания”. Причем в некоем отдалении, в немыслимом пространстве риторических синапсов я уже тогда смутно ощущал напор противотока, похожего на “ветер, дующий в низших областях земли”.

У меня есть основания думать, что в законченном фрагменте, т. е. в части поэмы, собственно в главе “Первая пушка”, автора несомненно находит то, что приходит извне, но не “одно великое стихотворение”, как о том говорит Блум, а отраженная в нескончаемых поэтических зеркалах щита Ахилла поэзия вообще. “Я жил на поле Полтавской битвы” — это не простое перераспределение сил речи, а его, Парщикова, поэтическое сражение утраты и обретения первородства во втором рождении.

* * *

Он существовал в совершенно отточенном облике. Зимой унты, полушубок, папаха, луковица в кармане. Он пил коньяк и хрустел луком. Хома Брут на вакациях в Петербурге. В Москве был тих, вымыт, вкрадчив в беседе и бесконечно спрашивающ. Некая вопросительная интонация постоянно сквозила в его речи, если его высказывание не было откровенно сюжетно обустроено.

Это тоже вызывало любопытство. Его амбивалентность порождала порой гнев коллег. Однако тормозило до какой-то поры притязания критиков, поскольку он виделся им не то “пушкиным”, не то поводырем Сковороды.

Затем все разом переменилось. Его местожительства, квартиры, его locations, наконец. В Стэнфорде он пил сладкое вино, поскольку изнывал ото всего, но прежде всего, как мне думается, от самого себя. Велосипед был с ним и там.

Не уверен, что он “защитился”, поскольку думал совершенно иным образом даже об обязательных вещах, хотя могу ошибаться. Он говорил, что не хочет говорить о Лазаре Флейшмане, поскольку а) он чудесен, б) он его руководитель, в) “меня сейчас интересуют другие вещи”. Я был в его студенческой “квартире”, где он праздновал свой день рождения. Он, признаться, знал очень много от Ивана Жданова, читал наизусть Еременко, восхищаясь его “пропеллером и треском крепдешина”. Но никогда не говорил о том, что он сам изучал в какой-то собственной тени и что крайне редко проявлялось в процессе его собственного письма и даже понимания того, что он делает.

Это были очевидные тайны. В студенческой квартире в Стэнфорде он жил со своей женой Мартиной Хюгли. Это, насколько я понимаю, благодаря Леше она стала заниматься апофатическим Богословием. И о чем рыдала в Encinitas, приезжая в соломенной шляпе “для пони”.

Что важно — вспомним, как его интересовало соревнование двух юл, какая из них медленней… Я проясню мысль, логика его высказывания определялась иной психологической машиной восприятия. Он обычно рассматривал явление из как бы обратной перспективы. Его интересовала природа деревьев, которые “сгибаясь порождают ветер”, а не наоборот, т.е. тот факт, что “деревья гнутся по причине ветра”. И его порой сверхчувственная реальность в стихе оказывалась стратегией достижения совершенной ирреальности. В этом пространстве разворачивалась беньяминовская “интенсивность между интуитивными и интеллектуальными элементами”.

Некогда у Кшиштофа Занусси был фильм “Структура кристалла”. Там сбежавший в деревню от тягот идеологии физик показывает приятелю какую-то невообразимую машину — провода, индикаторы, лампочки и прочее. Все мигает, жужжит. На вопрос, для чего эта машина, физик восхищенно отвечает — как?! она просто работает.

Именно такое нетранзитивное, нерепрезентативное действие поэтического языка, с одной стороны, его завораживало, с другой стороны, он не мог оставить милую его душе вещественность, которая с годами, конечно же, истончалась, хотя становилась все прихотливей. Он менялся, и менялось устройство его вселенной.

* * *

Как-то в мае — опять-таки нужно посчитать года — он и Дмитрий Ал. Пригов прибыли ранним утром. Тогда все выпивали. Я это делаю и сегодня. Дмитрий Ал. Пригов не делал, но составил компанию в некоем маршброске к опять-таки некоему гастроному, о котором в узком дворе возвестили, что там будут “давать”. Это была эра торжества Пенфея. Отстояв очередь и получив на руки определенное количество “Эрети”, мы вернулись к завтраку. Завтрак состоял из крика. Вместо того чтобы лениво перебрасываться свойственными моменту репликами, мы, не помню уже почему, их кричали. Дикими голосами. Во дворе было пусто. Двор превратился в сундук наших воплей. Никакой реакции не воспоследовало. Мы приготовили яичницу.

Он обожал размышлять о разных механиках — движении игрушечных поездов, галактик, песка, велосипедных колес и дирижаблей.

В восемьдесят третьем? Когда зимним утром раздался дверной звонок и Парщиков в кучерском армяке, петлюровской шапке и унтах, дыша туманами, взошел в переднюю.

В руке — слепая ксерокопия “Памятки начинающему тасентоведу” Колошина, книги окончательной классификации мира. Борхесу даже и в кошмарном сне не могла прийти в голову идея подобной таксономии мира.

Между тем, после разговоров на “Свободе”, в передаче, посвященной его памяти, я неожиданно получил письмо от Льва Беринского (в его переводе появились впервые на русском стихи Шагала; Алексей познакомил нас в московском Доме писателей). В письме Лев вспоминает дела едва ли не 40-летней давности, уточняя, как все было:

…рассказывая об этом за уставленным питейно-закусочными имцактами столиком Алексею Парщикову, прочитал ему несколько десятков мест из означенного сочинения, а уже при нестойких долгих прощаниях и вовсе проявив слабость, дал гостю унести это чудо “на пару дней”. Получить обратно “Памятку” удалось от него лет 9—10 спустя, в осеннем уже городе Базеле, поскольку в тот давний-то раз: “Ерёма, во гад, увез ее в Ленинград, показать, что ль, Драгомощенко…”.

И слава Богу, что все так получилось, однако думается, что именно благодаря этим обстоятельствам появилось впоследствии эссе Льва Беринского относительно “Тасентоведения” и Каббалы. Вне сомнения, речь идет о незримых связях, об опущенных из поля зрения “причинах”, косвенных влияниях и смещениях. Влияла ли “манера” Парщикова, его “стиль”, “поэтика”, на меня? Конечно, нет, и это было счастьем — что-то вроде независимости в дружбе. Я никогда не смог бы написать ни одной строфы как он. И он также. Тем не менее в его письме моим глазам всегда открывалoсь подобие молниеносного отблеска, блик “нераспутываемого остатка”, который не оставлял меня в покое. При этом, полагаю, мало кто понимает, что Парщиков был последним, самым изощренным оплотом конвенционального, классического стиха. Он любил контрданс.

Однажды в июне, лет десять назад Михаил Иоссель пригласил его прочесть ряд лекций в SLS (Summer Literary Seminar). К тому времени Алексей жил в Кёльне. В Петербург приехал из Выборга, где в городской библиотеке провел нечто вроде одновременно мастер-класса и перформанса. В Петербурге, за несколько часов до встречи, у него сперли сумку со всем тем, без чего мы никто в чужом городе, в “Идеальной чашке”. Мы сидели в кафе напротив Казанского собора. Он отирал пот, был подозрителен… не столько по отношению к присутствующим, сколько относительно вообще людей, его окружавших.

Отмечу одно — сюжет возникает в искривленном пространстве, где понятие скорости изменяется радикальным образом. Мы сидим и говорим о повторениях, совпадающих друг с другом. Парщиков — о том, что сейчас его привлекает прямое время, что его интересует дефицит времени, которое имеет начало и конец. Круговые, как он говорит, времена его обескураживают.

Из записей той поры:

— Помнишь, как зимой в шесть утра ты привез книгу Калошина? И ты говоришь о “прямом времени”. Вот еще один круг замкнулся. Ты опять здесь. Как путник арифметики. Глава первая — Полтава. Вторая — Москва. Теперь — Кёльн.

Он что-то сказал про сны. Я спросил, какие можно видеть сны в жару? На что он сказал:

— Мне все время снятся верхние слои атмосферы. Я не люблю горы. Что-то не получилось у меня с горами. Я люблю все, что между небом и землей. В современном техномире, как ни странно, я нашел очень интересную для меня фигуру, парящую между небом и землей, а именно — дирижабль.

Это были левиафаны небес — граф Цеппелин, Гинденбург. Конец их печален, несмотря на шампанское, бильярдные столы, букеты роз, бинокли Цейса, платья от Коко и прочее. Алмазы воздуха величиной с отель “Ритц”. Но сегодня новые технологии вновь возвращают нас к идее дирижабля. Смысл в том, что дирижабль, висящий на высоте 11 тысяч метров, находится над облаками. Он обслуживает пятисотмильную зону. Это — висящий сервер, узел. И я задумываюсь, не посвятить ли остаток жизни делу дирижаблей, небесному Интернету. Хотя какое мне дело до истории — на самом деле я ищу женщину, которая могла бы остановить солнце и таким образом овладеть дирижаблем на солярных батареях. Я думаю, что женщины в силу своей разомкнутости способны в новом мире найти иные источники магии, которая принудит анархию отступить.

Мы еще ближе познакомились, кажется, у Саши Зельдовича, когда тот вырвался из Одессы, где снимал “Закат”, и Леша все настаивал, чтобы он его взял на позицию консультанта по сексуальным вопросам.

Эта механика тоже его интересовала. Человек семь тогда ехало в “копейке” Зельдовича… Или 8. Возможно, что и 108.

Он катался на велосипеде. С ним было внимательно и легко.

 
Сейчас на сайте 0 пользователей и 117 гостей.
]]>
]]>
Контакты:
Екатерина Дробязко,
вебмастер сайта.